Арина Григорьевна мирно дремала на диване, когда резкий звонок телефона заставил ее вздрогнуть. На другом конце провода раздался холодный голос дочери: Наталья требовала, чтобы мать немедленно приехала посидеть с внуком Толиком. Сама она с мужем собиралась уехать по делам и не могла найти другого варианта.
Бабушка, несмотря на возраст и сильную усталость, не посмела отказать. Превозмогая боль в ногах, она собралась, захватила гостинцы для внука и отправилась на долгую дорогу в переполненном автобусе. Когда она добралась до квартиры дочери, та встретила ее не приветствием, а упреком: Арина опоздала на целых семь минут. На все робкие оправдания матери о тяжелой дороге и возрасте Наталья лишь отрезала, что нужно было вызывать такси.
Уходя, Наталья выдала распоряжение: присматривать за ребенком, убраться в квартире, а главное — не сметь ничего брать из холодильника, так как продукты куплены на их деньги. Когда Арина растерянно спросила, что же ей тогда есть, ведь она остается на весь день, дочь равнодушно бросила: надо было прихватить еду с собой, после чего захлопнула дверь.
Арина Григорьевна всю жизнь жила ради дочери. Наталья была поздним ребенком, родившимся, когда матери было сорок четыре года. Арина обожала свою девочку, баловала ее и годами потакала любым капризам, постепенно теряя авторитет и превращаясь в обслуживающий персонал для собственных желаний выросшей дочери. Всю свою скромную пенсию Арина тратила на потребности Натальи, годами живя в обшарпанной квартире без ремонта, утешая себя лишь тем, что у дочери в жизни все хорошо.
На следующий день после визита состояние Арины резко ухудшилось: поднялось давление, лекарства закончились, а денег на новые не было. Она в последний раз решилась позвонить единственной дочери, прося о помощи. Наталья ответила грубостью, заявив, что не собирается никого содержать, и бросила трубку. Через сутки Арина Григорьевна скончалась в полном одиночестве.
Войдя в опустевшую квартиру, где десятилетиями ничего не менялось, Наталья впервые по-настоящему осознала, что произошло. Воспоминания о детстве, о безусловной материнской любви и жертвенности нахлынули на нее, но было уже поздно. Стоя посреди старой комнаты, она рыдала, охваченная не столько горем, сколько чудовищным чувством вины за свое потребительское отношение к самому родному человеку, которого она оставила умирать в одиночестве ради собственных корыстных целей.
