Дочери было три года, и однажды она сказала моей матери такое, что та молча поднялась и ушла. Спустя две недели мы с трудом её узнали.
Мама лежала на нашем диване и кричала. Это не был разговор — это был надрывный визг, переходящий в плач, с подвываниями и всхлипами. Она вжималась лицом в декоративную подушку горчичного цвета, а её мешковатое серое платье задралось, обнажая собранные гармошкой колготки на щиколотках.
Она очень сильно изменилась за последние месяцы. Была крупной, весила больше сотни килограммов при небольшом росте. Одутловатое лицо, красные пятна от слёз, растрепанный пучок с седыми прядями — трудно было узнать в этой женщине ту строгую Нину Аркадьевну, доцента кафедры литературы, которая всегда следила за своей осанкой и имиджем.
Она кричала на нас с Лёшей, обвиняя во всех грехах: от неблагодарности до испорченной жизни. Она постоянно повторяла, как много «положила» на алтарь воспитания, как недостойно мы себя ведем. Это продолжалось полгода, с тех пор как не стало отца. После его скоропостижной смерти от инсульта мама сломалась. Она начала бесконтрольно есть, заедая горе тортами и сладостями, стремительно теряя человеческий облик.
Катюшка, которой было три года и два месяца, сидела в углу на своем маленьком розовом стульчике. Она почти не говорила, педиатры называли такие задержки вариантом нормы. Она прижимала к груди потёртого плюшевого зайца и немигающим взглядом наблюдала за истерикой бабушки.
Мама визжала, что мы загоняем её в могилу, что она для нас пустое место. Я жестом остановила Лёшу, который стоял у стены, сжав зубы. И в этот момент Катюшка, которая до этого произносила только короткие слова вроде «дай» или «мама», вдруг заговорила. Громко, внятно и отчетливо.
Наступила мертвая тишина. Мама замерла с распухшим лицом, уставившись на внучку. В её глазах отразилось замешательство. Я боялась даже дышать, опасаясь, что сейчас разразится нечто страшное, но мама медленно села, опустила ноги на пол, поправила платье и, не сказав ни слова, молча направилась к выходу. Она обулась и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.
Я спросила дочь, откуда она взяла эти слова, и та лишь ответила, что слышала в мультфильме. Лёша был потрясен: ребенок сделал то, на что у нас не хватало духу полгода. Мы ждали две недели. Мама не звонила. А потом раздался телефонный звонок: её голос стал ровным и спокойным. Она спросила застенчиво: можно ли ей прийти?
Когда она появилась на пороге, я не сразу её узнала. На ней было элегантное приталенное сиреневое пальто, аккуратная стрижка боб-каре, легкий макияж. Она выглядела свежей, спокойной, от неё пахло цветами. Она принесла куклу внучке и эклеры нам.
Во время чаепития не было ни прежних драм, ни обвинений. Мы обсуждали мою диссертацию, работу Лёши. Позже мама призналась мне, что слова Катюшки стали для неё тем самым зеркалом. Она пришла домой, посмотрела на себя в отражение и поняла: ребенок был прав. Она увидела себя со стороны — опустившуюся, злую женщину, которая тратит остатки жизни на истерики.
Мама начала бережно приводить себя в порядок. Без стрессов и экстремальных диет она плавно вернулась в форму, сбросила лишний вес, вернулась на кафедру читать лекции. Через некоторое время она сошлась с соседом по даче, приятным и интеллигентным человеком Виктором Палычем.
