Она перестала приходить к отцу. Соседи сплетничали: наверное, из-за денег. Мол, пенсия у старика маленькая, квартира скромная. Каждый раз, когда пожилой мужчина выходил на лавочку у подъезда и до самого вечера смотрел на дорогу, кто-нибудь обязательно качал головой: «Неблагодарная. Только о наследстве и думает, а раз взять нечего — забыла дорогу».
Её шаги действительно исчезли. Раньше она приезжала каждую среду — я слышал, как по лестничной клетке разлетается её лёгкий стук в дверь, знал даже запах её любимых пирожных, которые она всегда приносила в бумажном пакете. А потом наступила тишина. Густая, ватная, почти осязаемая. Он перестал выходить в среду, перестал поправлять занавески перед балконом. Сидел на лавочке один, и лицо его ничего не выражало. Открытая дверь балкона больше не впускала звук закипающего чайника.
Мне долгое время было просто неловко. Мы ведь не были близки. Я просто жил по соседству, просто здоровался, просто видел. Но однажды, когда его дверь оказалась приоткрыта, я постучал.
Он сидел за старым столом на кухне. И смотрел на лист бумаги. Мятый, с загнутым уголком, будто его хотели скомкать и выбросить, но не смогли. Это была записка, написанная той самой рукой, которая когда-то протягивала ему пирожные.
«Папа. Прости меня».
Всё.
Строчка расплывалась в месте, куда упала капля — я так и не понял, чья: моя, его или её. А ниже карандашом, почти невесомо, наискосок было добавлено одно слово. Одно слово, которое знают только те, кто сидел у кровати человека, уходящего в забвение, и врал ему, что всё хорошо.
Я прочитал и больше никогда не посмотрел на эту историю как раньше. Оказалось, что в тот день она приходила не просто с пирожными. Причина разрыва была спрятана не в деньгах и не в ссоре. Она просила прощения не за то, что бросила его. А за то, что согласилась на просьбу, которую он сам ей когда-то написал — трезвым, испуганным и абсолютно серьёзным.
На листе, который он гладил пальцами, внизу карандашная приписка гласила всего одно слово:
«Спасибо».
