Съезжать из своей квартиры ради твоей жены я не стану.
Мама, ну ты сама здраво рассуди, зачем тебе одной такие хоромы? Ты же в этой трехкомнатной квартире просто теряешься. Убирать тяжело, за коммунальные услуги приходят астрономические счета. А мы молодая семья, нам нужно расширяться.
Слова повисли в воздухе, смешавшись с ароматом свежезаваренного чая с чабрецом. Звякнула фарфоровая ложечка о край тонкой чашки. Анна Николаевна неторопливо сделала глоток, поставила чашку на блюдце и перевела взгляд на сидящих напротив людей. За большим дубовым столом, который она приобрела двадцать лет назад с первой крупной премии, сидел ее единственный сын Антон. Рядом с ним, плотно прижавшись плечом и нервно теребя салфетку, расположилась Милана — его супруга, с которой он расписался чуть больше года назад.
Гости нагрянули неожиданно с дешевым тортом из супермаркета, что сразу насторожило хозяйку. Обычно сын предупреждал о визитах заранее, а невестка и вовсе предпочитала общаться исключительно по праздникам.
Я не теряюсь, Антон, — спокойно ответила Анна Николаевна. — Это мой дом. Я знаю здесь каждый угол. Убирать мне совершенно не тяжело — есть робот-пылесос, а пенсия и зарплата на полставки позволяют оплачивать счета без долгов.
Милана недовольно цокнула языком, ее длинные ногти нервно застучали по столешнице. Девушка явно не ожидала такого отпора.
Анна Николаевна, вы не совсем поняли, — начала невестка, натягивая фальшивую улыбку. — Мы сейчас снимаем однушку на окраине и отдаем огромные деньги чужим людям. Мы могли бы откладывать на ипотеку или на ребенка. Вы же хотите внуков?
Фраза прозвучала как попытка манипуляции, но Анна Николаевна была вылеплена из другого теста. В девяностые, когда отец Антона исчез, она работала на двух работах и стояла на рынках, чтобы прокормить сына. Каждая плитка в этой ванной и каждый рулон обоев были оплачены ее потом, недосыпом и здоровьем.
Антон тяжело вздохнул, его лицо покраснело. Он всегда терпеть не мог, когда мать вспоминала трудное прошлое на фоне своего нынешнего успеха.
Мам, ну времена другие! — вмешался он. — У тебя же дача пустует. Кирпичный дом, печка, участок. Тебе там на грядках копаться понравится. Переезжай туда, а мы бы здесь обосновались. Мы бы продукты привозили, помогали.
Анна Николаевна почувствовала горькое разочарование. Сын предлагал ей променять просторную благоустроенную квартиру на старый летний домик, в котором не было ни водопровода, ни утепленных полов, а дымная печь не спасала от зимних холодов.
Дача предназначена для лета, Антон, — стальным голосом ответила она. — Вы предлагаете мне топить печь, носить воду из колодца и ходить в туалет на улицу в двадцатиградусный мороз ради того, чтобы вы чувствовали себя комфортно?
Но можно провести воду! Поставить обогреватели! — сорвалась на визг невестка. — Антон бы все организовал! Просто вы эгоистка, Анна Николаевна! Сидите на трех комнатах, как собака на сене!
В комнате стало тихо. Анна Николаевна медленно поднялась. Она ждала, что сын одернет жену за хамство, но тот лишь отвел глаза.
Я законный собственник этого жилья, — произнесла мать. — Имущество мое, и никаких долей у тебя, Антон, нет. Вы пришли сюда не как родные, а как рейдеры. Съезжать я не стану ни на дачу, ни в съемную комнату. Нужна база? Зарабатывайте, берите ипотеку, ищите работу. Но не заглядывайте мне в рот.
Какое-то время спустя, когда Анна Николаевна уже начала приходить в себя от этой сцены, ей позвонила теща Антона, чтобы упрекнуть в черствости. Светлана Юрьевна пыталась давить на совесть, но Анна Николаевна лишь предложила той самой пустить молодую семью к себе в четырехкомнатную квартиру или переехать на дачу ради их счастья. Когда сватья возмущенно отказалась, ссылаясь на статус и комфорт своего мужа, Анна Николаевна окончательно поняла, что поступила правильно. Она заблокировала номер и продолжила жить своей привычной, спокойной жизнью.
